Рождественский страх

Мне просто жалко детей, для которых эти праздники должны быть и были особенным временем радостного настроения. Не верьте тем, кто рассказывает вам истории о том, как они в советское время, справляя Рождество, задергивали плотные шторы, чтобы ни один шпионский глаз не подсмотрел, как справляется запрещенный ритуал. Наша семья всегда на время ?????????????? ????? Рождества уезжала в деревню. И то Рождество было совсем другое, оно не имело ничего общего с тем, как оно проходит сегодня. Это время я ждал, потому что с ним связывались разные особые запахи, особенный Де?????????????? ????? д Мороз (в черной мутоновой шубе, сломанная палка в руках и настоящая борода из ваты), который понарошку совсем не был похож на бабушку. Единственное, что было неприятно, - это повторяющийся из года в год визг убиваемой свиньи. Но это смягчалось осознанием, что так было всегда и у этой свиньи уже в подсознании, что слишком хорошо, если она доживет до Фомы (день Фомы Неверующего, 21 декабря). Тогда в магазинах не продавали кровяную колбасу, и раз в год ее делала бабушка. И это частично помогало перенести чувство потери, которое появлялось в связи со свиньей.

Хотя в церковь мы не ходили, но если бы пошли, то никто из действующих тогда деятелей не начал бы самодурствовать. Знаю, что слуги режима сами время от времени искали связь со святым домом, например, крестили детей, как будто ища спасения от своей дурацкой роли. Мой поход в церковь состоялся позже, в подростковом возрасте, когда весь мир тебе должен и ты чувствуешь, что поэтому у тебя появляется право делать запрещенные вещи. Помню, как я говорил в тот раз с каким-то господином в церкви (верю, что по крайней мере он был церковным сторожем), и я спросил: почему, по его мнению, в рождественскую субботу в церкви так много школьников? Он начал рассказывать о Божьей милости и воли Господа, но, заглядывая в глаза сверстников, я не находил там ни одного следа мысли о Боге. Скорее, там читалось любопытство.

Я не стал хорошим христианином в церковном смысле, потому что умерший Иисус под сводами и рассказ об этом пастора показались мне какими-то опошляющими всю эту мистерию. Время как будто остановилось там сто лет назад, когда большая часть народа была необразована и не могла сама что-нибудь откуда-нибудь вычитать. Но все-таки даже такое любопытство в церкви сделало то Рождество особенным. Так же, как и вечно витающий запах мандаринов...

Но почему же я боюсь этого нынешнего Рождества? Потому что оно для моих детей впервые, когда они осознанно говорят о Рождестве, Деде Морозе, гномиках. Впервые они смогли сами украсить елку и испечь пипаркооки в ожидании Рождества. В рождественскую субботу мы отправимся покушать к родственникам - как всегда. И я боюсь, что там из подарочных упаковок вылупится много вещей, которые на самом деле не нужны. И лишь сам дарящий испытает обманчивое душевное спокойствие о выполненной обязанности. Хуже всего, что и тебе придется делать лицо, что ты тоже испытываешь удовольствие от этого. На самом деле ты радуешься встрече с близкими, но все это тонет под кучами всяких обязанностей и кровяной колбасы.

Очень бы хотелось, чтоб мы сумели своим детям создать такое Рождество, чтобы они смогли позже - через несколько десятилетий - вспомнить его как незабываемую, особенную сказку детства. Но боюсь, что они не смогут этого сделать, потому что гномик приносит теперь конфеты не с радостью, а так, как будто с ним заключили трудовой договор. Это просто то, что надо делать постоянно. И ребенок думает об этом гномике ровно до того момента, пока не съедена конфета.

Мой трехлетний сын спросил, разглядывая верхушку церкви в Йыхви, некоторое время назад: "Папа, зачем нужны церкви?". И до сих пор думаю, что ему ответить. Но, может, он найдет ответ раньше меня. Тогда вернулась бы надежда.

Autor: Эрик Калда