Месть прошлого: почему в России не удалось создать современную экономику

После краха СССР, пишет Хедлунд, занимающийся Россией уже больше 30 лет, считалось, что высвобождение средств (благодаря окончанию гонки вооружений) позволит России стремительно стать либеральной демократией и рыночной экономикой. Конец советской власти стал крахом общественного порядка, основой которого были институты, созданные, чтобы подавлять демократию, рыночную экономику и правовое регулирование. Но оптимисты не учитывали, что со временем эти институты «обросли нормами, верованиями и ожиданиями, которые к моменту распада СССР глубоко укоренились среди населения», замечает Хедлунд.

Поэтому изменения одних лишь формальных правил игры в случае СССР было совершенно недостаточно. Неформальные нормы «старше» формальных: первые обеспечивают вторым легитимность, говорит институциональная теория. И если писаные правила жизни слишком отклоняются от неписаных, практика отнюдь не следует бумажным предписаниям. Результат — системный провал.

Проект интервенции с целью установления демократии в Ираке был, пишет Хедлунд, ничуть не более успешным, чем построение капитализма в России; среди его результатов — усиление Ирана, дестабилизация Пакистана, увеличение роли «Аль-Каиды», углубление ближневосточных противоречий.

Многие рассуждения и выводы, к которым приходит в этой книге Хедлунд, кажутся банальными и вторичными. Автор склонен к морализаторству и старается не упустить возможности упрекнуть эгоистических индивидов и корпорации, вашингтонский консенсус, либералов, «невидимую руку рынка», призывает ограничить действия, мотивированные «чистой жадностью». Хедлунд очень неплохо знает историю России и новую институциональную теорию, но он явно симпатизирует европейским левым интеллектуалам. Поэтому его работа не экономический анализ, а скорее социально-философское эссе. Но когда Хедлунд говорит не о глобальном финансовом кризисе, а о России, он нередко оказывается прав. Хотя он совершенно не учитывает многочисленные ограничения, в которых приходилось действовать российским реформаторам, и тем лишает себя возможности оценить их деятельность объективно.

Рассуждение об альтернативных вариантах истории — вещь неблагодарная.

Советские институты, подавлявшие любую рыночную активность, были демонтированы не по воле Егора Гайдара и товарищей, а потому, что СССР рассыпался так же быстро, как в 1917-м, по выражению Василия Розанова, «слиняла» Российская империя. Но вот к чему это привело? И тут Хедлунд прав: наличие доступных для расхищения госактивов привело к тому, что люди воспользовались свободой во вред, они занялись не созданием улучшающих ситуацию в стране предприятий, а «беспределом и мародерством». Бароны-грабители нажили огромные состояния за счет государства, продлившийся почти 10 лет «дикий капитализм» принес рекордное падение ВВП, обнищание населения, сделал Россию «больным человеком Европы». Но ведь исправная рыночная экономика — это не грабительский рентоориентированный капитализм и не откровенная клептократия.

Главная проблема, по Хедлунду, в том, что реформаторы не учитывали: за социалистическим фасадом советской экономики скрывались традиционные российские институциональные модели. Начиная с Московского царства страна ощущала себя в кольце врагов, ключевыми были угрозы безопасности. Отсюда склонность к мобилизационной модели и ключевая роль госслужбы, значение государства в экономике, отсутствие городов как привилегированных очагов автономии. Эти свойства остались неизменными с XVI века вплоть до конца СССР, пишет Хедлунд.

Но рынок, официально подавленный и запрещенный, существовал внутри советской модели. Было множество возможностей преследовать собственный интерес, уклоняясь от правил. Фрагментированные квазирынки в советской экономике были, отмечает Хедлунд (впрочем, кажется, работ Кордонского он не читал). В этих играх участвовали все, отсюда блат, непрозрачное распределение льгот и неофициальные платежи нужным людям за услуги и привилегии, продажа налево неучтенной продукции и т.д. Запрещенный правительством горизонтальный обмен существовал — это были искаженные рынки. В этой ситуации внезапно появившаяся возможность открытого обмена привела к безудержной игре «все против всех, или каждый за себя». Ведь этому принципу и подчинялись искаженные рынки, существовавшие в СССР. Эти квазирынки и помешали России построить рыночную экономику в общепринятом смысле этого слова. Первые российские коммерсанты стали действовать примерно так, как в позднем СССР действовал директор магазина или ресторана. Предприниматели из иерархий, ориентированных на добывающий сектор, пишет Хедлунд, захватили государство и отобрали у него активы, а предприниматели из неформального сектора были предоставлены самим себе и сами разбирались с рэкетирами и госслужащими, вымогающими у них деньги. Из этого сектора государство самоустранилось.