Яна Тоом: низкооплачиваемой работы завтра может и не быть

Правда, я не вижу в перспективе ближайших 10–15 лет, что вопрос о безусловном базовом доходе в ЕС будет рассматриваться серьезно: мы о минимальной зарплате–то пока не можем договориться в Брюсселе!

Если мы все-таки придем к тому, что наша минимальная зарплата однажды станет той самой fair minimum wage («справедливой минимальной зарплатой»), о которой говорят сегодня в Брюсселе, и на нее можно будет достойно жить (в том числе платить за жилье, отдыхать, покупать новые вещи), это само по себе станет большим шагом на пути к сокращению социального неравенства.

Многое зависит и от того, какие проблемы будут обсуждаться в рамках Конференции о будущем Европы (серия мероприятий под эгидой Еврокомиссии для выработки политических планов ЕС в среднесрочной и долгосрочной перспективе). Сейчас мы наблюдаем тенденцию к разобщению: пандемия разобщила не только людей, членов их семей, но и ЕС в каком–то смысле. Чтобы решать важные социальные вопросы на уровне Евросоюза, придется обсуждать основополагающие договоры ЕС, а политического консенсуса по этому поводу сейчас не наблюдается.

С другой стороны, с учетом стремительного развития инфотехнологий, понятно, что в ближайшие годы будет очень серьезно меняться структура рынка труда. Многие исследования говорят о том, что уже через 20 лет не будет 30% из имеющихся сегодня рабочих мест.

Если сегодня мы говорим людям: пойдите найдите себе низкооплачиваемую работу и как–то живите, то завтра такой работы для них может и не быть. И тогда мы либо увеличиваем объемы пособий и пытаемся сделать нашу социальную систему более эффективной, либо приходим к идее безусловного базового дохода – иного варианта просто нет.

По поводу терминологии: выражение «гражданин ЕС» нигде, кроме Эстонии и Латвии, не означает обладателя национального паспорта конкретной страны. «Гражданин ЕС» – это не о цвете паспорта, это о принадлежности к определенной территории, о том, что все мы здесь живем, платим налоги, и так далее. Поэтому в контексте Эстонии я всегда избегаю выражения «зарплата гражданина». Более того, во всех резолюциях, которые через меня проходят, я всегда исправляю «граждане ЕС» на «жители ЕС», поскольку в нашем местном контексте это воспринимается совершенно иначе.

Появление большого количества людей, не работающих и при этом получающих достаточный прожиточный минимум, меня не пугает. Хотя известно, что там, где много безработной молодежи, особенно молодежи мужского пола (не хочу звучать шовинистически, но это факт), возникают различные неприятности вплоть до уличных беспорядков. Однако социальное напряжение позволяет снять именно безусловный доход. Ну и, кроме того, это уже вопрос не только к социальной системе, но и к системе образования.

Мы знаем, что будет происходить с рынком труда в ближайшие годы. При этом образование во всей Европе (в Эстонии, кстати, в меньшей степени, чем в некоторых других странах) – это самая консервативная сфера. В той школе, куда пошла я в 1973 году, в классе была черная доска, а у доски стоял учитель, который пас народы. И сегодня мы видим то же самое. Наша школа в принципе не способна выпустить людей, которые будут соответствовать рынку труда будущего.

Нужны сильные перемены в сфере образования, но осуществить их очень трудно – по разным причинам, в том числе по политическим. Кроме того, каждое поколение родителей часто оценивает образование своих детей, руководствуясь не оценкой перспектив, а собственными воспоминаниями о прошлом.

У нас с мамой, например, были постоянные споры о том, что я мало знаю наизусть Державина и Сильвестра Медведева. Хотя ясно, что на рынке труда Эстонии и то, и другое знание не очень–то и пригодилось. Поэтому когда я вижу, что моего младшего сына в школе учат языку Python, меня это очень радует, поскольку я понимаю, что ему мои Пушкин и Блок пригодятся в жизни значительно меньше, чем «питон».