Эстонская болезнь

Почему постсоветские страны так сильно хотят умереть

В Эстонии назревает политический кризис, и на этот раз без всякого влияния России. Под Новый год группа уважаемых в стране ученых и общественных деятелей выступила с так называемой Хартией двенадцати. Это обращение к властям, которое подписали уже 18 тысяч человек, начинается словами: «Эстонская демократия рушится у нас на глазах». Судя по бурной дискуссии вокруг этого документа, изрядная часть эстонского общества считает, что затянувшийся постсоветский синдром ставит народ на грань политического выживания. Корреспондент «РР» отправилась в Таллинн разбираться с проблемами русских школ, но поняла нечто большее — как самая европейская республика СССР за 20 лет стала самым советским государством Евросоюза.

— Так получается…

Учительница заметно нервничает и изо всех сил пытается загладить невольную неполиткорректность.

— Ну, дети ходят в секции, кружки, там они очень много общаются с эстонцами, — многозначительно глядя на класс, щебечет она.

Класс ее многозначительных взглядов не понимает. Да и статистика явно не на стороне учительницы. Согласно данным «Мониторинга интеграции 2011 года», только 34% эстонцев имеют знакомых среди русскоговорящих с­оседей. Для русских этот показатель повыше: 53%. Но обе цифры неуклонно уменьшаются.

Слово и дело

История о переходе русских гимназий на эстонский язык преподавания началась не вчера и закончится явно не завтра. На эту тему здесь реагируют примерно так же, как американский уголовник — на вид электрического стула: всех немедленно начинает трясти.

— Ситуация такая, — тщательно скрывая раздражение под натянутой иронией, рассказывает Мстислав Русаков, местный юрист-правозащитник, активист организации «Русская школа Эстонии» и сотрудник Центра информации по правам человека. — С советских времен здесь было двуязычное образование. Были русские и эстонские школы, детские сады, группы в университетах — в принципе все нормально. Начиная с 91-го года русских преподавателей из государственных вузов стали выдавливать: у кого-то языка нет эстонского, у кого-то — гражданства. В общем, их всех повыгоняли, остались почти одни эстонцы, которые не все знали русский. Соответственно, и русские группы стали исчезать. И тогда добрые люди из правящей партии стали очень переживать за русских детей: вот закончат они русскую гимназию на русском языке и как потом будут поступать в Тартуский университет, где преподавание на эстонском?

Страх и трепет

— Я, честно сказать, так и не смогла сложить это у себя в голове, — признается парламентарий Яна Тоом. — Помните этих довлатовских грузчиков, которые пьют шерри-бренди из маленьких рюмочек? Но когда ты понимаешь, как эти грузчики нас ненавидели все это время, возникает какой-то когнитивный диссонанс. У меня дочка училась в эстонской школе и дружила с эстонцами. А потом случился этот апрель 2007 года, она пришла ко мне вот с такими глазами: «Мама, почему ты мне не сказала, что они нас так ненавидят?!» И все! Она живет в Москве и слышать ничего не хочет об этой стране. Это какие-то такие вещи — бесповоротные. И совершенно непонятно, как с этим быть дальше.

— За что же нас так?

— Когда ты долго живешь с эстонцами и знаешь этот н­арод, ты понимаешь, что по-другому и быть не могло. Эстонская история — это семьсот лет рабства, о котором здесь никак не могут забыть. Этот народ сохранился потому, что постоянно был в круговой обороне, сплачивался против общего врага. Теперь врага нет, но привычка с­опротивляться осталась. Кому? Конечно же, местным русским. Теперь уже мы находимся в том положении, в котором эстонцы были семьсот лет, — все время чему-то противостоим. И это нас просто разрывает.

Перед встречей с Яной меня отдельно проинструктировали по поводу ее национальности. Подобный инструктаж в Эстонии неизбежен. Здесь есть русские, которые за русских и которые против, есть эстонцы, которые за эстонцев и которые против. Есть еще огромный веер идеологических тонкостей вроде полукровок-эстонцев, полукровок-русских, которые за, против и так далее.

Яна — полукровка, но идентифицирует себя как русская. Она относится к тем немногим жителям Эстонии, для которых оба языка родные. Таких здесь всего 7%. Яна пытается быть посредником между двумя мирами. Получается плохо. Обе стороны общаются друг с другом по принципу «встретились глухой со слепым».

— О! Это искусственно нагнетается! — с очаровательной улыбкой и милым эстонским акцентом отвечает на мой вопрос о дезинтеграции вице-спикер парламента Лайне Рандъярв, член правящей Партии реформ. — Подумайте, сколько на земле живет людей, которые говорят на эстонском. Один миллион! Тут через нас проезжали Дания, Польша, Германия, Швеция, Россия, а мы ухитрились тысячелетие жить и говорить на своем языке, иметь свой университет, театр, кино. И вместо того чтобы привести это как пример, вы удивляетесь, почему мы не смешались. Потому что мы сегодня обогащаем мировую культуру тем, что имеем еще один язык. И вместо того чтобы радоваться, большое государство — Россия — волнуется: что делается здесь с русским языком? А здесь ничего не делается…

Лайне тоже полукровка, даже родилась в Москве. Но она — эстонка. В том, что она говорит, нет ничего плохого. Да, эстонцам есть чем гордиться: их язык, принадлежащий к уральской семье, действительно совершенно уникален. Да, Конституция Эстонии клянется сохранять и развивать собственный этнос и свою языковую культуру. Да, Эстония остро и ярко переживает собственную государственность, которой она была лишена 700 лет. Да, эстонцы впервые стали хозяевами своей страны и хотят сделать ее по-настоящему эстонской.

Все это было бы правильно и хорошо, если бы не русские. Русские — это камень преткновения в идеальной картине эстонского социума. ­Другой язык, другой менталитет, другой взгляд на мир, другой исторический опыт, другое отношение к власти. Эстонская сторона предпочитает брать русских в скобки.

На русском языке здесь и правда не делается ничего. Не переводятся законы, не пишутся инструкции по употреблению лекарств, безопасности на транспорте и производстве, на русском не принимаются судебные иски. Вся политическая жизнь Эстонии происходит только на эстонском, о ее содержании русские по большей части просто не знают. Русские, составляющие примерно треть населения страны, живут в зоне странной гражданской изоляции — они как будто невидимы. Их как бы здесь нет.

Пока я была в Таллинне, в местной прессе страстно о­бсуждались результаты свежего социологического исследования. Десять стандартных резюме с русскими именами и фамилиями и столько же с эстонскими были разосланы в несколько десятков эстонских фирм. Оказалось, что Кюлли и Яаков приглашали на собеседование в три раза чаще, чем Вась и Маш. Это подтверждает официальная статистика. Безработица среди русского населения достигает 17%, а среди эстонского — 9,8%. Это значит, что 70% безработных Эстонии русские. Спрашиваю Лайне о фактах дискриминации русского населения и получаю в ответ лучезарную улыбку.

— Нет-нет, что вы! Я не знаю, откуда такие страхи. Это прямо кто-то нарисовал с черной рамкой какие-то картинки.

Все. В эту железобетонную стену эстонского оптимизма русские бьются вот уже лет двадцать.

Здешний русский слух болезненно обострен. В любой мелодии, исполненной политическим оркестром Эстонии, русские с ужасом различают ноты дискриминации. Недавно на экранах эстонского телевидения прошла реклама местной телекоммуникационной компании Elion. Милые эстонские менеджеры с милым акцентом сообщали, что специально выучили русский язык, чтобы русским абонентам было удобно пользоваться их услугами. Реклама вызвала возмущение русского сообщества. Зачем эстонцам учить русский, если можно просто принять русских на работу? Хочется сказать: да вы с ума сошли! Но русские не сошли с ума. Ну, или пока не сошли. Просто здесь так принято.

Если в эстонском сериале есть кровожадный бандит, он обязательно русский, если в детском мультике есть герой-негодяй, его будут озвучивать с русским акцентом. Если эстонских детей хотят ознакомить с великой русской поэзией, то в качестве примера приведут стихотворение Евгения Винокурова «Наркоман». Не потому что все русские такие. Просто здесь так принято.

Если почитать эстонскую прессу, складывается впечатление, что кроме русских и России эстонцев мало что и­нтересует. По подсчетам аналитиков, русская тема занимает более 30% новостного пространства. Это беспроигрышная фишка для раскрутчиков сайтов. Новость о том, что в Лондоне был замечен автомобиль, номерной знак которого включал буквы XUY, — это несколько тысяч кликов и несколько сотен комментариев. Вау! Здесь так принято!

Все это было бы смешно, если бы не было так страшно.

В мае нынешнего года «Русские школы Эстонии» собрали 35 тысяч подписей против эстонизации русскоязычных гимназий. По этому поводу перед стенами парламента с­обралась толпа демонстрантов. Тогда на трибуну вышла Яна Тоом и обратилась к людям с символическим призывом: «Если вы увидите эстонца, обнимите его и скажите, что вы не враг, что вы любите эту страну!» Д­емонстранты долго аплодировали. Спустя некоторое время к Яне подошел коллега-депутат и посоветовал не обниматься с эстонцами, а пустить себе пулю в голову…

Мне хочется крикнуть: «Хватит! Я дочь великого народа, я не хочу больше играть в эти игры!..»

Здесь и там

— Скучно в Эстонии? — спрашиваю я Яну Тоом.

— Дело не в том, что скучно… — Яна задумчиво подбирает точное слово. — Как-то болотно. Понимаете, у нас нет общей идеи, которая бы нас сплотила и куда-то двигала. У меня пятеро детей, они все уезжают, и я не возражаю.

— Кто победит в противостоянии между эстонским и русским языками?

— Эстонский язык не может победить, — качает головой Яна. — Носителей этого языка девятьсот тысяч. Это вымирающий язык, вымирающая нация — вот в чем суть. Когда меня спрашивают о перспективах, я всегда вспоминаю, что Моисей же не зря таскал сорок лет евреев по пустыне, пока последний раб не умер. Но у нас столько времени нет.

«Демографическая агония» — такой термин здесь употребляется довольно часто. В стране, где численность н­аселения сопоставима с населением одного района М­осквы — 1 294 000 человек, — рождаемость последние годы упала до 12 тысяч детей в год. Ежегодно страну покидают около 5 тысяч граждан, а население неудержимо стареет. Если в 2000 году в школах Эстонии учились 208 тысяч детей, то сейчас их осталось 134 тысячи… Принято говорить, что статистика безлика. Но в Эстонии все имеет лицо: и нации, и политика, и даже статистика.

В двух лучших гимназиях Таллинна — русской и эстонской — я задавала детям одни и те же вопросы. Ответы чаще всего были разные, и только в одном случае они с­овпали.

— Вы относитесь к Эстонии как к своей родине?

— Ну, в общем, да, — раздаются неуверенные голоса русских школьников.

— Да, — четко отвечают ребята из школы эстонской.

— Вы задумывались о том, что будущее этой страны — это  вы?

— Нет, — увереннее отвечают русские дети.

— Да, — твердо отвечают эстонцы.

— Кто собирается уехать из Эстонии после школы?

В русской школе в воздух вздымается лес рук. В эстонской школе в ответ повисает тяжелое молчание. Оказывается, уезжают все.

— Вы вернетесь?

— Нет, — решительно отвечают в русской школе.

— Ну, в любом случае мы будем поддерживать отношения. У нас здесь родители, друзья. Будем помогать, звонить, ну, письма писать… — робко говорит девушка-выпускница из эстонской школы.

Возвращаться в Эстонию большого смысла нет. Зачем? Пока я была в Таллине, эстонскую медицину парализовала забастовка врачей. Средний врач здесь получает примерно 1500 евро. При крайне высокой стоимости жизни в Эстонии такая зарплата — копейки. Между тем врачи в Финляндии получают 5 тысяч, имеют массу социальных льгот, и их там остро не хватает. От Таллина до Хельсинки ходит паром. Билет стоит недорого, виза не нужна. Полтора часа — и ты в шоколаде. Получается, что знаменитый медицинский факультет Тартуского университета готовит кадры для Евросоюза, но не для самой Эстонии. Бастующие врачи — это те, кто отказался от соблазна эмиграции, истинные патриоты. Но премьер уже успел ответить на их требования: «Зарплата не поднимется. Другого ответа не будет». Так зачем же этим детям возвращаться?

В идеологической борьбе между русским и эстонским победу одержали совсем другие языки: английский, финский, шведский, немецкий.

Я выхожу из школы под вечный таллинский дождь и иду по малолюдным столичным улицам. Несчастная маленькая Эстония, безнадежно теряющая собственных детей, транзитный пункт между Востоком и Западом. Здесь все существует в форме перфекта — прошлое в настоящем. Одно великое «пост»: постнемецкая архитектура старого Таллина, постсоветское мышление политической элиты, поствоенное противостояние перед лицом российской империи, пост-, пост-, пост-… Как будто все самое большое и важное для Эстонии осталось в ее прошлом. Как будто последние двадцать лет она только и д­елала, что сводила счеты, мстила за старые обиды, подсчитывала, кто и что задолжал ей морально.

Эстония, рожденная геополитической трагедией больших империй, суть идеальная модель постсоветского синдрома — маленькая боль на теле большого мира. Н­елепая смешная страна, строящая национальное государство в контексте открытых границ, опоздала с политической повесткой как минимум на столетие. Она упорно идет вниз по эскалатору истории, который движется вверх. Исчезнет она — никто не заметит. Останется бронзовый ангел на набережной, чайки, трогательные домики окраин, вот эта брусчатка и эти люди, русские, эстонцы, которые так безнадежно и бессильно любят эту страну...

Autor: dv. ее