Эльконд Либман: на каком языке учиться беженцам, спросите у беженцев

В наличии большого количества детей среди тысяч прибывших в украинцев нет ничего удивительного, потому что женщины и дети – это всегда и повсюду, увы, основной беженский контингент. И следует только отдать должное обществу и – да-да – властям Эстонии за то, что проблеме обучения детей сразу же было уделено большое внимание, и сравнительно многие из них уже учатся.

Школы в Эстонии вовсе не трещат по швам из-за непомерного количества учеников, а, напротив, понемногу закрываются в процессе «слияния и поглощения». Так что места для новых учеников, надо полагать, хватит. Хуже обстоит дело с учителями, которые смогли бы этих новых учеников, в силу их специфики, учить. На их подготовку уйдет немало времени, а решать вопрос надо уже сегодня.

И вот тут-то и начинают скрещиваться и ломаться копья. Если не считать маниловской (в смысле быстроты исполнимости) идеи открытия специальной школы с украинским языком обучения, то выбирать предлагается из трех вариантов: эстоноязычной школы, русскоязычной школы и школы языкового погружения.

Государство в лице Министерства образования отдает предпочтение школе на эстонском языке, и в этом с ним в разной степени согласно большинство «политиков мейнстрима». Партия Eesti 200 подготовила проект поправок к Закону об основной школе и гимназии, которые должны обеспечить направление всех детей, прибывших в Эстонию, в ближайшую к месту жительства школу с эстонским языком обучения. Такой подход, по мнению Eesti 200, призван предотвратить усиление долгосрочной школьной сегрегации, а, по представлению государства, должен пойти на пользу социальной, языковой и культурной интеграции и прочим полезным вещам. (Правда, лидер партии «Ээсти-200» Кристина Каллас, комментируя инициативу, говорила о «единой эстонской школе», и тут, если вспомнить, что партия под этим в свое время подразумевала, есть свои нюансы, которые отличают эту модель от модели национальных радикалов из любых партий).

В Эстонии считается, что школы с эстонским языком обучения лучше способствуют языковой и культурной интеграции. Становящийся все более вялым спор о языке преподавания идет в основном лишь о том, почему вся эта благодать возможна только в случае изучения физики и биологии на эстонском языке. Хотя, да, это принципиальный вопрос. Еще принципиальнее вопрос о преподавании, скажем, «правильной» истории, той, которая у любого победителя своя. Но это так, к слову.

Применительно к гражданам страны и ее постоянным жителям обучение на эстонском языке, наверное, отвечает их долгосрочным интересам и, в конце концов, реализуется (лучше, чтобы естественным порядком). Впрочем, школы языкового погружения решают ту же проблему, только менее травматичным путем.

Однако, ситуация, в которой оказались школьники из Украины и наше государство – форс-мажорная. Вернее, для украинских школьников она трагическая, и ее надо преодолевать. Мы, конечно, сегодня не знаем, надолго ли затянется война. Но мы знаем из опросов беженцев, что большинство не намерено оседать здесь, а хочет вернуться домой, как только появится такая возможность.

Путь, который предлагает эстонское государство, идеален для тех, кто собирается остаться в Эстонии надолго. Для них языковая и культурная интеграция, безусловно, важна. А как быть тем, для кого пребывание в Эстонии лишь трагический (повторю это определение) эпизод, который чем быстрее закончится, тем лучше? У нас сегодня много беженцев из почти полностью русскоязычного Харькова и Харьковской области, из сильно русскоязычного Киева, и почти, а то и совсем, нет беженцев из украиноязычного Львова (где, кстати, ваш покорный слуга вполне успешно общался по-русски осенью 2015 года – уже после устроенного российской армией Иловайского котла на востоке Украины). И на каком языке им будет проще и комфортнее учиться – на русском, который они все, по меньшей мере, понимают, или на эстонском, который, скорее всего, услышали сейчас впервые и который, да простит меня Языковой департамент, им едва ли понадобится после возвращения домой?

Беседы с украинскими беженцами и их опросы говорят о том, что многие из них выбирали Эстонию по той причине, что здесь говорят по-русски, и они не окажутся в чужой, а потому некомфортной языковой среде. А также о том, что многие предпочитают отдать своих детей в школы и детские сады с русским языком обучения. Возможны ли в русских школах, куда поступят украинские дети, конфликты на национальной и идеологической почве? Да, возможны, но вовсе не обязательны и не неизбежны. Да и в эстонских школах их исключить априори нельзя, хотя подоплека может оказаться иной.

Главный вопрос – на самом-то деле не в языке обучения, несмотря на все вышесказанное. До тех пор, пока «главными решателями» вопроса о том, на каком языке и в каких школах будут учиться дети, не станут их родители, можно говорить о том, что государственные мужи и жены решают свои политические проблемы.

Таллиннские власти, а, значит, Центристскую партию обвинили в том, что, возражая против непременного направления детей беженцев в эстонские школы, она, теряя свой электорат, старается заполнить русские школы учениками, чтобы продлить их существование и вернуть себе популярность. Если центристы и хотят таким способом решить свои политические проблемы, то чем же заняты в таком случае политики, обвинившие их в этом? Партия Eesti 200, претендующая не только на то, чтобы стать парламентской, но и на то, чтобы занять там сильную позицию, видимо, стремится перетянуть к себе как можно больше избирателей реформистов на фоне роста их популярности. Перечень можно и продолжить.