Может кончиться жизнь, но не «Вишневый сад»

Были постановки «Вишневого сада», говорившие только о любви, о жажде любви, которая испепеляет женщин, и о том, что мужчинам вечно не до них, — как спектакль в «Современнике» Галины Волчек, пишет rus.postimees.ee. Были постановки, где белоснежные пространства цветущих вишневых садов омрачал только пьяненький Петя Трофимов своими дикими обещаниями будущей прекрасной жизни, — как спектакль Анатолия Эфроса на Таганке. И были у Эфроса такие страсти, которые встретишь лишь в поэзии Шекспира.

Убежденный абсурдист

Чем больше видишь «Вишневых садов», тем больше открытий они сулят…

У Някрошюса «Вишневый сад» — зона агонии, угасания, такого долгого и мучительного умирания, что когда вишневый сад наконец продадут, то наступит последнее облегчение, последний выдох перед финалом.

Раневская (Людмила Максакова) приезжает из Парижа еле живой. Ей все время хочется передохнуть, лечь на пол, забыться. Ее укладывают на темную продолговатую кушетку, она складывает руки на груди, и ее выносят на плечах, как обычно выносят гроб.

Здесь все репетируют смерть: кто, как Раневская, ложится подобием трупа, кто стреляет из пистолета, не причиняющего никому вреда, кто машинально, как заводная игрушка, хлопает себя по бокам руками, будто бесполезными крыльями, кто брезгливо переступает через эту жизнь, отлично, впрочем, понимая, что никакой другой жизни не будет, кто отвлекается в последнюю минуту существования — лишь бы не думать, не сосредотачиваться.

Старый Фирс (Алексей Петренко) — единственный, кто заботится о жизни, волнуется за господ, но он «вещь», он — «дорогой, многоуважаемый шкап», в карманах и подкладке которого умещается вся скукоженная, сморщенная, воспоминательная усадьба.

Вот все уедут, скроются, а он останется в запертом доме, в своей догорающей, но стойкой еще жизни. А остальные как раз уедут умирать.