Оценка положения России несколько шизофренична

Первая заключается в том, что санкции со стороны Запада еще не означают абсолютной изоляции, и российские товары нашли другие рынки сбыта. Да, разумеется, российские официальные лица предпочитают не заострять внимание на том, с какой скидкой российская нефть уходит, к примеру, в Индию и Китай, и сколько Москва на этом потеряла. И все же эти рынки для нее открыты, и они отнюдь не маленькие. К тому же далеко не единственные.

И, когда Economist пишет о том, что коммерческое влияние Азии помогает поддерживать военную экономику России, обвинить его в подверженности влиянию русскоязычного инфополя несколько более проблематично, нежели журналистов, пишущих на русском языке.

Вторая проблема состоит в том, что экономическая нестабильность в странах западной демократии и экономический кризис в России воспринимаются населением совершенно по-разному. Исторически население России готово, что называется, страдать за идею, в том числе за идею государственного величия.

Этот сложный комплекс наглядно отражается в одной из реклам, которую в последнее время показывают по российскому телевидению: «В честь столетия со дня подписания декларации и договора об образовании СССР «Императорский Монетный Двор» представляет памятную медаль для каждого россиянина». Для рядового жителя страны сочетание императорского и советского в одном флаконе не является исторически абсурдным, и кажется, что эта идея куда более живуча, чем строительство коммунизма в отдельно взятой коммуналке.

Можно, конечно, воображать, что Советский Союз обвалили цены на нефть, но в гораздо большей степени его обвалила сдохшая идея светлого коммунистического будущего, в которую к середине 80-х население верило с трудом. Отказаться от той героической сказки, которую пропаганда предлагает ему сейчас, будет сложнее: это потребовало бы и деконструкции государствообразующего нарратива о величии России, и разрушения представлений о Второй мировой войне, что для множества россиян предполагало бы вступление в противоречие с собственной семейной историей и уважением к памяти предков. И даже в идеальных условиях, где не существует государственного давления, произвести в себе такой ментальный переворот не так просто.

Предположим, что непомерные военные расходы и затраты на внутреннюю безопасность, включая зарплаты силовикам, вкупе с санкциями и успешной западной дипломатией на азиатском направлении (или кризисом на азиатских рынках) действительно окажут нужный эффект, резервы будут исчерпаны, и в какой-то момент Россия будет вынуждена объявить дефолт. И что?

Само по себе это не означает ни автоматической демократизации страны, ни даже ослабления силовиков. После дефолта в 1998-м правительство возглавил бывший зампред КГБ Примаков, едва ли сейчас стоит ожидать чего-то кардинально отличающегося. К тому же всегда остаются и более радикальные варианты экономического развития и научно-технического прогресса: при желании не так трудно представить себе и новый Беломорканал, и нового Сергея Королева, просчитывающего в шарашке, как бы высадить десант на Марсе раньше, чем это сделает Илон Маск.

Вышесказанное не означает, что от мер экономического давления следует отказаться ввиду их неэффективности. Они необходимы уже хотя бы потому, что без них перевооружение РФ происходило бы катастрофическими для нас темпами, не говоря о моральной составляющей.

В то же время шапкозакидательские настроения никогда не приводили ни к чему хорошему. Экономика России рухнет не послезавтра. Можно понять, что эстонские официальные лица находятся в сложной ситуации. С одной стороны, необходимо убедить союзников и население, что подобное соседство чревато последствиями, поэтому в безопасность необходимо вкладываться. С другой – нельзя отпугнуть инвесторов, туристов и потребителей в целом, поэтому требуется излучать сдержанный оптимизм. Это несколько шизофреническое положение, видимо, и приводит к тому, что крайними в высказываниях премьера оказываются те, кто замечают это противоречие.